www.krokod.ru

Ну почему то единственное, что мы не имеем, мешает нам наслаждаться всем тем, что мы имеем?

(с) Секс в большом городе


 

Архив цитат
Для тех, кто ищет увлекательную и качественную тематическую прозу

Фото

Подписка на новости

Оформите подписку на новости:

Поддержи проект!

Вы можете выразить свою благодарность авторам, воспользовавшись ссылками ниже:

Творение  Вуди Алена, действие которого происходит в столице Франции, в мае 2011-го открывало Каннский кинофестиваль.

Звезды спустились с небес на набережную Круазет и деловито сновали под сенью златолиственных пальм, а каштаны уже отцвели, и лето, нетерпеливо прыгая, манило за собой в приоткрытую дверь.

В российский прокат фильм вышел в октябре. Каштаны пожелтели, а тополя и вовсе успели бесстыдно сбросить одежды. Обидно. Мировая культура, как справедливо заметил в «Желтой стреле» Виктор Пелевин, дошла до нас с большим опозданием.

Хотя… могут ли опоздать вечные ценности? Ведь согласно анонсу, Ален собирается говорить именно о них.  

Что же, смотрим.

 

Картина начинается с перелистывания традиционных «открыточных» видов Парижа: Лувр, Нотр-Дамм, Луксорский обелиск, Триумфальная арка, Гранд-опера... Каждый, кто хоть мимолетно, хоть проездом бывал в Париже, сразу узнает их –  ведь он тоже бродил по этим улицам, любовался ночью бегущими по Эйфелевой башне огоньками, плавал на кораблике по Сене, гулял по Елисейским полям. А если даже и нет, не бывал, то эти образы все равно давно плотно вошли в плоть и кровь любого зрителя, ведь даже трудно сосчитать, сколько фильмов снято в Париже.

Итак, процесс вовлечения в место действия прошел благополучно. Теперь режиссер пытается заставить зрителя прочувствовать себя в шкуре главного героя. Смелая задача, но и она ему блестяще удается: белокурому наивноглазому Гилю (Оуэн Уилсон) – успешному голливудскому сценаристу, прохлаждающемуся в Париже с хорошенькой богатой невестой, – начинаешь сочувствовать буквально с первой минуты экранного времени.

Почему? Да потому что все его проблемы, если отряхнуть мишурный блеск, так просты и понятны русскому сердцу: сука невеста, ее ворчливые и недовольные выбором дочери родители, непонимание родни, раздражающий умник в окружении, который возводится в статус пожизненного образца для подражания.

Взятые по отдельности, эти обстоятельства, казалось бы, легко преодолеть, но как выстоять человеку, если все это наваливается в одночасье?

Гиль хочет жить после свадьбы в Париже, а его девушка желает дом в солнечном Малибу («Да-а, не везет парню… вот и мы купили квартиру в этом дурацком районе, потому что там живет ее дорогая мамочка», – проводит аналогии среднестатистический зритель). Гиль пишет роман, а невеста относится к этому как к чудачеству, которое чем скорее пройдет, тем лучше («вот и я, может, был бы уже как Гребенщиков, но она отобрала гитару и сказала, чтобы я не маялся дурью и шел зарабатывать деньги» – сочувственно кивает россиянин). Гиль нежен, романтичен, любит гулять под моросящим дождем и мечтает жить в Париже «эпохи джаза». Но похожий на сердитого барбоса будущий тесть-республиканец, его супруга и их милейшая дочь – невеста Гиля – не разделяют его ценности. Немудрено, что бедолага с даты помолвки не расстается с валиумом.

В общем, к моменту, когда Гиль в целях экономии отказывается покупать за восемнадцать тысяч евро какую-то деревянную штуковину, призванную создавать домашний уют, зрителю хочется пройтись с шапкой по залу и собрать – кто сколько может – бедному голливудскому сценаристу на жизнь. Чтобы он смог купить этот дорогущий непонятного назначения предмет, а невеста и будущая теща не смотрели так ехидно на парня!

Ох, но это все вступление. И прости, Вуди, за ерничанье. Все люди братья: и Акакий Акакиевич, грезящий о новой шинели, и успешный америкос, отвергающий стерильные краски калифорнийских будней ради пестрых парижских картинок. Да и потом, Гиль гораздо лучше нас – хотя бы потому, что в оригинале читает Джойса и Хемингуэя. А еще он рубаха-парень и чист душой. Наверное, поэтому чета Фитцджеральдов, проезжающая мимо после двенадцатого удара часов, решает захватить его с собой на вечеринку.

Где же оказался Гиль? Где то волшебное пространство, в котором собирается потанцевать фокстрот и посплетничать парижская богема двадцатых годов двадцатого века? Отложим пока ответ на этот вопрос и познакомимся с обитателями загадочного мирка.

Они так же открыточны, как Париж в начале фильма, и даже более: настолько, что напоминают скорее шаржи на самих себя.

Зельда Фитцджеральд. Капризна до сумасшествия, до суицида. Еще не до шизофрении, но уже до валиума.

Ее муж. Просто душка.

Старина Хем. Брутален настолько, что, кажется, при каждом шаге раздается тяжелый стук его чугунных яиц.

Гертруда Стайн. Заботлива и мудра, как волшебная фея.

Сальвадор Дали. Эксцентричен до неимоверного, до бреда носорогами.

 

Но Гиль потрясен и очарован. Его роман читает Гертруда Стайн и Хемингуэй, он знакомится с Дали и Пикассо, подсказывает сюжет фильма Бунюэлю и танцует свинг.

Мечтательный американец словно стал героем романа, который сам пишет – о лавочке, где продаются иллюзии. И ему безумно хорошо там, среди этих гротескных персонажей.

Но у зрителя подспудно возникает странненькое ощущение, удачно сформулированное Алисой в своем волшебном сне: «Да вы все просто колода карт!» И оно лишь усиливается на контрасте, когда в этом игрушечном мирке появляется второй живой человек.

Она не художница, не писатель и не критик. Зато у нее блестящие глаза и красивая улыбка. Она прошла обучение у проститутки с площади Пигаль, охотилась на львов с мачо Хемингуэем, позировала Пикассо и спала – с ними со всеми.

А еще она, как и Гиль, погружена в мечты о «золотом веке», о прекрасных, давно канувших в Лету днях, когда не было автомобилей, а парижская богема зависала в ресторане «Максим».

Вполне ожидаемо, Гиль влюбляется в нее. Вполне ожидаемо, после двенадцатого удара часов рядом с ними останавливается карета, и они оказываются в воплощении мечты девушки – за столиком в ресторане «Максим». И вполне закономерно, что обитателям ресторана их эпоха тоже отнюдь не кажется золотой. Ренессанс, времена Микеланджело и Леонардо – вот о чем грезят великие художники конца девятнадцатого столетия.

И тут случается удивительная вещь. Девушка решает остаться и предлагает то же самое сделать Гилю. И что же наш герой? Он что-то блеет на тему «где родился, там и пригодился» и лепит отмазки об ужасах жизни без антибиотиков и новокаина.

Так цивилизация в очередной раз победила культуру в отдельно взятом голливудском сценаристе. Я сейчас не о Вуди. Но, кстати, как раз самое время вспомнить о нем, тем более что загадочный очкарик сам написал сценарий к этому фильму.

Огрехи фильма сделаны настолько явно, их было так легко избежать, что сомнений не остается: режиссер этим растолковывает особо непонятливым зрителям, что же все-таки они только что увидели на экране. Разгуливающий среди фраков и смокингов без единого су в кармане серого пиджака Гиль выглядит странно, хотя и не так вызывающе, как девушка в коротком платье к эпоху длинных пышных юбок. Но это остается совершенно незамеченным персонажами мира грез. Они рады им, они благодушны и сразу предлагают свою помощь. Как и должны поступать сказочные герои, населяющие наше воображение.

Так что же хотел сказать режиссер? Погружайся в мир фантазий, но осторожно, чтобы не заблудиться в нем навсегда? Или, наоборот, – уходи в него с головой, не оглядывайся назад, не думай о кариесе?

Обе дороги по-своему неплохи. Можно стать декоратором в театре собственных иллюзий. А можно вернуться в начало двадцать первого века, бросить изменившую суку-невесту и гулять под дождем по парижским улицам с очаровательной продавщицей с «блошиного» рынка, осознав, что любовь к старым пластинкам сближает сильнее, чем любовь к индийской кухне.

Что выбрали бы вы?

Список комментариев:





Введите текст на картинке